Общественная организация ветеранов (инвалидов) войны и военной службы республики Татарстан

Общественная организация ветеранов (инвалидов) войны и военной службы республики Татарстан

 

Об организации
Новости
Планирование
Мероприятия
Конференции
Президиумы
Клубы «Боевая слава» и «Боевые подруги»
Комиссия по работе с ветеранами боевых действий и ВС
Конкурсы "Растим патриотов России"
Районные мероприятия
ГСВГ-ЗВГ "Союз ветеранов группы войск в Германии"по РТ

МузейМузей
Круглый стол "За РОДИНУ,за РОССИЮ"
"Новости к годовщине Победы"
Партизанский музей школы № 98 Казани
Музей генералов Татарстана в школе № 113
Законодательство
Бесмертный полк
Контакты
 
На главную»ГСВГ-ЗВГ "Союз ветеранов группы войск в Германии"по РТ

 

К 70-летию Победы. Откровения парторга стрелковой роты. К Ераполов


11.03.2015
 

Откровения парторга стрелковой роты

(Из книги "Отзвуки войны великой" под редакцией А. Малова)

 

 

По подвигам сверяя совесть

Свою, товарищей, друзей,

Я перелистываю повесть

Военных лет, ночей и дней.

Идет, идет моя пехота

За шагом шаг, все тяжелей.

Идут, идут за ротой рота

- Солдаты совести моей.

И я шагаю вместе с ними...

Вл.Фирсов

 

         О некоторых трудных преградах на пути к победе

 

   Перебирая старые бумаги в личном архиве, я обнаружил вырезку из центральной газеты с воспоминанием о войне одного сержанта - артиллерийского разведчика: «.. .Атаку на село Раковка я запомнил на всю жизнь еще и потому, что впервые, а по счастью, единственный раз, на войне довелось быть пехотинцем. Вряд ли что есть опаснее и страшнее, чем идти в атаку в пехотной цепи. Только случай может спасти тебя от гибели. Самое удачное - отделаться ранением. И так каждый день, а то по нескольку раз в день...»

   И думалось мне тогда, какое счастье тебе привалило, сержант, что ты понюхал дух атаки на той большой войне только один раз и тот оставил память на всю жизнь. Завидую тебе и многим-многим другим, кто сумел избежать свирепого взгляда немецкого солдата в минуту схватки. Ведь многие живущие среди нас фронтовики остались за порогами рукопашных сражений так и не уведя, как стреляют немецкие автоматчики, как бросают в тебя ручные гранаты, нацеливают фаустпатрон. И невольно рождается чувство зависти к тем, кто с малой кровью или вообще бескровно прошел или проездил всю войну, возвратясь домой с увешенными на груди орденами.

    И чем же я провинился перед судьбой, что она бросила меня в адское пекло войны?

   Уезжая на. фронт у меня, тоже была сравнительно неплохая перспектива. Но военная судьба повернулась ко мне спиной, и попал я в ту самую пехоту, о которой упомянул в своих воспоминаниях сержант. И попал не один раз, не на один день, а на все время до окончательной победы. А как выжил - может знать только всезнающий всевышний.

   Пехотинцы не любят вспоминать о войне. Пехота - это самое последнее звено в войсках. На встречах в школе, училищах, в техникумах учащиеся не интересуются пехотой - им подавай летчиков, танкистов, ракетчиков, артиллеристов, кавалеристов. А между тем без пехоты войны не бывает ни в старые времена, ни сегодня. Не всегда и не каждый живущий на земле представляет, что на пехоту направлен весь арсенал войны - винтовки, автоматы, пулеметы, пистолеты, противопехотные и минометные мины, орудия, танки, самолеты. Все пули, осколки от мин, снарядов и бомб предназначены в первую очередь пехоте.

   Спасение от них одно - траншея, окоп или щель в земле и то, только тогда, когда пехота стоит в обороне. А в наступлении? Боец открыт со всех сторон — он идет, бежит, ползет навстречу автоматным и пулеметным очередям порой по заминированному полю. Но это не все. Почему-то в печати не пишут, что наш боец при атаке чувствует себя в окопе весьма неуютно. Вдумайтесь - это на протяжении всей войны: у немцев - короткий автомат, у нас - длиннющая винтовка, да еще со штыком. Пока развернешься в узкой траншее, пока прицелишься, враг успеет очередями трижды перерезать бойца пополам. Потому и жертвы большие при каждой атаке. Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне - писала фронтовая санитарка Юлия Друнина.

   Я начал учиться быть бойцом Красной Армии в апреле 1942 года в Серпуховских военных лагерях, где формировалась 64-я стрелковая дивизия. Здесь я стал топографом в 1-ом дивизионе 1029 артиллерийского полка. В августе дивизия прибыла на Сталинградский фронт и не выходила из боев до ликвидации окруженной группировки. Затем беспрестанные бои на Западном фронте зимой и летом 1943 года, включая Курскую дугу и освобождение Смоленской области.

Не малый путь, как по времени, так и по расстоянию, да еще в самых горячих точках советско-германского фронта.

   А я рядовой, ниже которого разве что солдат штрафного батальона. А рядового можно посылать куда угодно и когда угодно, хоть на целый день и не куда-нибудь, а где в данный момент всего нужнее, да поближе к передовой. А по ночам непременно на посту часовым стоять. На усталость не жаловаться, на мороз не сваливать, на тяжелую ношу не роптать. Хватанул солдатскую жизнь под самую завязку, два лета и зиму перенес, два раза контузию получил и лежал по неделе под присмотром дивизионного санитара.

   На реке Проня близ города Чаусы встали на оборону. Здесь я вступил в партию, а летом 1944 года при общем наступлении мы форсировали Днепр, освободили Могилев, а вскоре меня вызвали в политотдел, присвоили звание сержанта и назначили парторгом 1-ой роты 1-го батальона 451-го стрелкового полка той же 64-ой дивизии. Так я из артиллериста превратился в пехотинца.

   Командир роты встретил меня доброжелательно, тем более что я оказался в роте единственным, кто был на Сталинградском фронте. Прежде всего, ротный старшина заменил мне обмотки с ботинками на кирзовые сапоги, а вместо карабина выдал рожковый автомат. Ротный с гордостью представлял меня командирам взводов, а те в свою очередь своему составу. На меня смотрели как на опытного труженика войны, побывавшего в великом сражении на Волге. А это вынуждало меня быть примером на отдыхе и в бою. Здесь уже трусость показывать и страх, кланяться каждому выстрелу я не мог. Обстоятельства принуждали меня держаться выше человеческой боязни на войне.

   Соприкосновение с противником не заставило долго ждать. Это был период, когда советские войска с трех сторон - с востока, севера и юга - начали окружать группу армий «Центр» восточнее Минска.

   Наша дивизия шла по южному фасу и немцы, понимая, что им грозит второй Сталинград, большими и малыми группами старались вырваться из мешка, шли на пролом. Здесь не нужно было водить бойцов в атаку, а нужно удерживать свои позиции, не давая немцам вырваться и уметь брать в плен. Окапываться было некогда, все время в движении.

   А стычки, порой жестокие, происходили и на левом, и на правом фланге роты, и в центре ее. И среди 57600 военнопленных из минского котла, которые 17 апреля прошагали гигантской колонной по Москве, была частичка и нашей 1-ой роты.

   В этих повседневных стычках даже по ночам укреплялся боевой дух парторга. Он привыкал быть рядом с врагом, учился принимать мгновенные решения. Для него это были азы пехотных действий в различных ситуациях. Пока он был как бы в тени, не проявлял себя, ротный не посылал его на рожон, обходилось без призывов. Эти первые уроки очень помогли ему в дальнейших боевых действиях.

   После ликвидации минского котла роту повернули на запад, и долгое время она шла как бы по нейтральной полосе - ни своих, ни чужих войск не встречала. И, кажется, только Неман остановил беспрепятственный путь. На другом берегу окопались немцы.

   До сих пор форсировать реку в смысле переплывать, мне не приходилось. Все реки я переходил или переезжал по наведенным саперами мостам. Теперь я понял, что «отошла коту масленица», саперов впереди роты нет, никто тебе строить мост не будет, придется пересекать реку на чем попало, или вплавь.

   Я умел плавать, по плаванию сдавал нормы на значок ГТО. А солдаты? Держаться на воде - это мало, тут надо плыть, да с военной амуницией на горбу. Реку преодолеть - это тебе не окоп перемахнуть. Вон она какая, с километр, если не больше. В реке не в поле, где раненного можно перевязать, оттащить в укромное место и спасти.

   Для парторга река стала первой тяжелой преградой на пути. Опыт форсирования у командиров роты был, и мне оставалось только перенимать этот опыт.

В тот раз форсировали Неман ночью, а вечером долго молотила тот берег наша артиллерия. Я переплывал вместе с ротным и его ординарцем на маленьком плотике из нескольких связанных бревен. А гребли саперными лопатками.       '

   При высадке в ночное время трудно было что-либо видеть, люди стреляли, кричали, и особого сопротивления враг не оказал. Очень легко отделались - говорили после командиры.

   Память оставила смутный след о первых позиционных стычках с врагом. Они, эти стычки, почти не отличались по своему накалу. И только по особенностям местности можно кое-что вспомнить и о боях. Так что, где была моя первая атака после минского котла, припомнить не могу.

    После Немана память начинает стабилизироваться, я вошел в привычную колею и уже в битве за город Новогрудок я владел собой в полной мере.

   Помниться, враг окопался на возвышенности за вязким болотом. Перед наступлением наша авиация долго долбила передний край, а при артподготовке рота сумела преодолеть вязкую низину и подойти к рубежу атаки. И пока немцы не очнулись от арт-огня, по сигналу ракеты рота рванулась вперед и ворвалась во вражескую траншею. Немцы даже трупы от бомбежки и арт-огня не успели убрать, сопротивлялись немногие и стали сдаваться.

   Сыграл ли я ведущую роль в этой атаке - не припомню, но знаю, что в подобных случаях бойцы ходили цепью наравне с командирами отделений, помкомвзводами и командирами взводов. Парторг, конечно же, бежал рядом с ними обычно в центре наступления.

   Более яркий след в памяти оставил город Новогрудок, который немцы, к нашему удивлению, почти не тронули. Рота за дозорными прошла его насквозь по одной улице. Город на равнине, застроен одно и двухэтажными кирпичными, окрашенными в белый цвет домами. Кое-где только разрушено.

   Это был, пожалуй, первый крупный не сожженный населенный пункт на нашем пути. Ни до, ни после такого больше не встречалось, потому, видно, и запомнилось.

   На всем пути по Белоруссии от самого Днепра отдыхать нам не давали. Дивизия шла в авангарде 49-ой армии по отведенному ей сектору фронта. Смены не было, пополнение вливалось в ходе наступления.

   Вот и сейчас после Новогрудка немцы стали чаще, как мне кажется сейчас, останавливаться на рубежах обороны с окопами и огневыми точками, даже иногда с вкопанными по башню танками. Отдыхать после перехода почти не приходилось. Тогда как немцы, пока держат оборону, загодя успевали новый рубеж подготовить - и траншею вырыть, и пулеметы с минометами установить. Так что непрерывно гнать немцев не удавалось.

   В Белоруссии много лесов, много рек и болот, а стало быть, много железнодорожных и шоссейных насыпей. Все это затрудняло вводить в бой танки. Поэтому рота почти всегда ходила в бой без танкового сопровождения.

   Но попадались на пути сухие и просторные участки, и тогда роте придавалось несколько танков.

   Конечно, танки придавали силу, уверенность и большую безопасность бойцам, подавляли страх перед вступлением в бой,

загораживали их от пуль. Но, откровенно скажу, они нас ни разу до окопов не доводили. Это в кино показывают, как наши танки утюжат окопы противника. На самом деле танкисты боялись окопов, потому что немцы стали применять в Белоруссии фаустпатроны. Танки останавливались метров за 100 до окопов. Видимо, они уже знали, не могли не знать, как сразу за Днепром у городка Речица лавина наших танков попала под обстрел только что принятых на вооружение противотанковых ручных фаустпатронов и вся колонна погибла.

   Прицельная дальность фаустпатронов всего 25 метров, но болванка от него может поразить танк и на 50 метров. Поэтому танкисты не хотели умирать и до окопов не доезжали на моих глазах ни разу.

   Что касается немецких танков, то по тем же причинам они на нашем пути встречались редко, в основном у границы с Польшей. Однако встреча с ними наводила на бойцов неописуемый страх. Тем более что не всегда оказывались под рукой противотанковые средства кроме ружей. Спасало то, что танки не ходили в атаку на нашем участке, а сдерживали наше наступление, создавая своим тылам организованный отход.

   Забегая вперед, отмечу, что в Польше и в Германии за Одером танки перед ротой были всегда. Там низких и вязких мест почти не встречалось. Пехота не успевала бежать за своими танками и останавливалась только на заранее подготовленных немецких рубежах. В Берлине же наоборот, рота не видела ни одного своего танка, кроме подбитых, пробиваясь вперед сквозь стены зданий с помощью все тех же фаустпатронов.

   Рота умела владеть этим страшным противотанковым оружием. Еще на территории Польши в роту привели пленного инструктора и заставили его обучать стрельбе из этой легкой трубки каждого командира и бойца вплоть до повара. Мне нравился этот патрон - легкий, удобный и очень простой в обращении.

 Встречаясь с учениками школ, мне ни разу не задавали вопрос, а страшно ли на войне? Видно хорошо понимали, что на войне без страха не бывает. Но я задумался, что я могу ответить, если такой вопрос вдруг зададут? Ведь встречи мои со школьниками продолжаются.

   На одной из таких встреч в гимназии № 5 один парнишка с учительницей попросили меня рассказать об участии на Сталинградском фронте. Они намеревались написать реферат и отправить его в Москву на конкурс, Через полгода мне сообщили, что парнишка получил хорошую оценку и приз на том конкурсе. Завидно стало его одноклассникам и вот недавно стучат в дверь две девочки и говорят, что одна из них захотела написать на конкурс реферат о войне...

   Жизнь ветерана продолжается.

   Но вернемся к теме о страхе на войне. Тут двумя-тремя словами не отделаться. Да и поймут ли мой рассказ о страхе, если сами слушатели не испытали его на себе. Ведь страх — понятие абстрактное, его не пощупаешь руками, не понюхаешь, не увидишь глазами как картинку на стене. Его надо прочувствовать самому всем своим нутром.

   На войне страх у пехотинца постоянный. В любую минуту может прилететь мина или снаряд и разорваться рядом. Страх не покидает солдата ни днем, ни ночью. Даже ложится спать под страхом, думая, что утром может не проснуться.

   Я не берусь раскрывать природу страха вообще, сегодня попробую на своем опыте рассказать о страхе при атаке.

   Прежде всего, надо понять, что истоки страха у командира и бойца разные. У командира боязнь и тревога за солдат, у парторга - за успехи в атаке, у бойца - за свою жизнь. Тревожное состояние каждого из них начинается с информации о дате и времени наступления.

   У командира приказ, он готовит всю материальную часть бойцов, чтоб они были сыты, одеты, обуты и в полном боевом снаряжении. Парторг приказать не может, он ходит по взводам своей роты и вникает в душу бойцов, убеждает их не бояться смерти, избегать ее дружно врываясь в траншею, орать не жалея глотку, пугать фашистов не только штыком, но и голосом. Немцы страшно боятся дружного русского «Ура!», нервы их не выдерживают и они или убегают, или сдаются. Не отставать, выручать соседа, не думать о смерти, а думать о победе своего взвода. Вы видите, что немцы оставляют после себя, видите, как ходим по пеплу сожженных деревень, кто отомстит им за все это. Бодрее дух и вперед, смерть боится смелых. Запомните это и думайте только о том, как поскорее вышибить врага из траншеи.

   Я не помню сейчас, какими еще словами убеждал бойцов не думать о смерти, а смело идти на врага. Каждый раз приходилось искать новые слова, использовать газетную информацию о победах на других участках фронта, о подвигах и героях войны.

   Солдаты слушали, но в душу им не влезешь. А, представляя себя на их месте я бы думал о своем сокровенном - как остаться живым, а не о том, что так усердно убеждает парторг. Возможно, я ошибаюсь.

   Не могу давать оценку, как у меня получалось, насколько убедительно я говорил и как мой разговор доходил до сознания солдат, но командирам нравилось, может быть и потому, что до моего прихода в роту никто с солдатами по душам не говорил. Есть приказ — и вперед.

   Не думаю также, что говорил впустую, хоть и на такую весьма деликатную тему, как не бояться смерти, игнорировать автоматную и пулеметную трескотню. Возможно, не хватало убедительности словом, зато искренне старался подтверждать свои слова делом, не искал места на задворках, а во всех атаках был рядом с бойцами и, как правило, вырывался вперед.

   Да и я не свалился с небес, а был в какой-то мере подготовлен к работе с людьми. Еще в школе ФЗУ я на год избирался комсоргом, а в дивизионе меня назначили групкомсоргом взвода управления, куда входили разведчики, связисты и топографы. Комсорг дивизиона и комиссар требовали, и мне приходилось собирать газетную информацию и передавать новости с фронтов и тыла на комсомольских собраниях. Не часто такое случалось, но я ломал язык и мне хотелось выглядеть более знающим, чем мои 12 комсомольцев.

   Здесь же в роте я чувствовал себя более уверенно и не трусил ходить по взводам, тем более что принимали меня там весьма благожелательно. Я не рисовался, не ставил себя выше других, не прятался в кусты, старался быть равным со всеми бойцами. Они видели во мне не командира с грубым окриком и строгим взглядом, а своего парня и шли в бой наравне со мной, не отставая.

   Разговорами с бойцами и подготовкой их к бою прелюдия страха (боязнь, тревога) не заканчивается, а в полной мере возникает перед броском из своей траншеи. Вот тут пик страха - момент броска из траншеи на бруствер и два-три быстрых шага вперед. Тут сердце готово разорваться, дыхательные пути сжимаются, нервы натянуты струной.

   И все!!! Зона высшего напряжения через доли секунды ослабевает и остается позади. Сразу же невольно раскрывается рот, и во всю глотку начинаешь орать - «За мной, ребята! Впере-е-е-д!». Тут мысли полностью переключаются на бег, страх как бы отодвигается в сторону, хоть и держит бойца в глубоком напряжении. Подтвердить это может любой пехотный командир, включая ротного.

   Во весь рост, с автоматом в руке я бегу и зыркаю глазами по сторонам, а вся ли рота или взвод покинули траншею. Все внимание, все мысли направлены сюда - одновременно бежать и кричать, отпугивать страх от себя, И вот уже страха нет в помине, он погас при переключении на энергичные физические действия.

   Всегда ли слаженно получалось? Нет. Особенно из новичков или малообстрелянных: то остановиться и начнет обмотку перематывать, то вдруг споткнется и упадет, то пилотку ветром сдует. Но все эти уловки парторг не замечает, он назад не оглядывается, а устремлен вперед. На таких направлен взгляд и голос взводного или командира роты, который тоже бежит, но как бы замыкающим двигающейся цепи.

   А бегущий парторг смотрит вперед, перекидывает взгляд с одного участка немецкой обороны на другой, одновременно выискивая место на пути, где можно укрыться в случае обстрела. Ему может и страшно, но думать о себе некогда. Ведь главная цель - приблизится к укреплению противника, закидать его ручными гранатами вплоть до прыжка в траншею, а там уж по-суворовски: пуля дура - штык молодец!

   При подходе к цели осознанный страх самовольно переходит в другое состояние - в бесстрашие, что равносильно страху не осознанному, пик которого наступает при броске в траншею.

   Многие участники войны в своих воспоминаниях пишут и рассказывают, как ходили в бой с возгласами «За Родину!», «За Сталина!».

  Может, где-то такое и было, но я водил роту в бой с другими, более близкими солдату призывами и не помню, чтобы из уст моих вырывался такой высокопарный клич. Я и тогда, и сейчас питаю глубокое уважение к Верховному Главнокомандующему, а не звал бойцов вперед именем вождя потому, что считал тогда такие призывы слишком высокопарным. Очень уж мизерной была ротная полоса огромного советско-германского фронта. Не сочетались малюсенькие ротные рубежи с высокими призывными словами.

   Да и бойцы вряд яи бы поняли меня, думая только о том, как бы выжить в этом бою, куда спрятать голову, если вдруг начнет строчить вражеский пулемет и станут рваться мины. Тогда я знал и чувствовал, что бойцам нужен не высокий глас всесоюзного масштаба, а близкое душевное убедительное слово - возбудить бодрость и не отставать от других.

   Возможно, я ошибаюсь, но что было, то было. Потому и слышался постоянно голос взводного - такой-то подтянись, такой-то не отставай. А перед броском в траншею с раскатистым криком «Ура!» все кидают ручные гранаты перед собой в укрытие врага и рвутся во всю прыть в окопы. Тут уж все знают, что наша возьмет и немцы не выдержат: или убегут, или побросают автоматы и сдадутся.

   Не забуду случай об одной из таких атак.

   Как обычно на бегу, приблизившись к окопам, бросаем перед собой каждый ручные гранаты и с криком «Ура!» врываемся в траншею. Это массовый дружный рев шокирует врага, даже свой страх на время гаснет. Вот почему наши далекие предки придумали и передали по наследству такое действенное средство на войне.

   В тот раз я спрыгнул в траншею и побежал по ней вправо. Сразу же на моем пути наш молодой боец на моих глазах вонзил штык в грудь прижавшемуся в стенке окопа с поднятыми руками немцу. Его автомат лежал под ногами. Я перепрыгнул через автомат, пролез за спиной нашего бойца и побежал дальше.

После боя я рассказал командиру роты об увиденном и выразил желание провести с бойцами беседу о том, в каких случаях надо убивать, а в каких - брать врага в плен. Мы, говорил я, не имеем права по международной конвенции убивать пленных. А в данном случае немец прекратил борьбу, бросил оружие и сдался.

   Командир роты бросил на меня зверский взгляд, да как рявкнет:

  - А ты как думал!!! Мы на войне и нас сюда прислали, чтобы убивать!

   Я осмелился и попытался возразить, .напомнив известное и ходкое тогда изречение, что если враг не сдается - его уничтожают. А тут враг сдался.

Обругал меня ротный, и я больше об этом не заикался. А вскоре, когда выдался случай, я спросил того бойца, как он мог убить безоружного с поднятыми руками немца. Ты что не знаешь, что в таких случаях в плен берут, а не убивают.

   Он опустил глаза и повинным голосом сказал, что не помнит, как такое случилось. Руки сами действовали по привычке. Очнулся я, когда увидел, что немец рухнул на дно траншеи...

   Я много думал об этом, узнал, откуда этот боец, когда прибыл в роту. Он из белорусских партизан, повидал, что творили немцы на его земле и мои мысли раздвоились. Почему-то я только тогда начал вникать в происходящее с человеком в окопном бою. Как будто проснулся, и явь обнаружил впервые. Да, примерно такое происходит и со мной неоднократно, но как-то сразу после боя уходило в тень. Ни разу не сделал анализ, ни разу не проследил действия последовательно одного за другим.

   И только тут я сделал для себя открытие, подсказанное тем белорусским бойцом: в окопном бою любым человеком овладевает неосознанный страх и он, этот человек, не контролирует себя и свои действия, все происходит инертно, инстинктивно, как бы по привычке, неосознанно, без управления человеческим мозгом. Мозги отключаются в данный момент, осознанные действия парализуются, уступая место неуправляемым, таинственным, врожденным силам самосохранения. Внутреннее инстинктивное чутье берет вверх над человеком и всеми его неконтролируемыми действиями.

   Боец не помнит себя. Он не понимает, а чувствует всем нутром своим, что смерть рядом. Она через дуло автомата смотрит в его глаза и протягивает костлявую руку, чтобы схватить его за воротник. Доли секунды, даже мгновения отделяют его от этих цепких лап и за эти мгновения он должен отвести от себя эту протянутую к нему руку, опередить врага, пока он не нажал на спусковой курок автомата.

   Насколько это происходит молниеносно, что даже мысли бойца отстают от его действий. И не мудрено, потому что тут граница между жизнью и смертью. И эта граница такой мизерной величины, что не поддается никаким измерениям. Где ж в такой ситуации думать о конвенциях, да о правилах на войне, когда всеми силами и средствами отбиваешься от смерти. Тут могут и волосы на голове встать дыбом.

   А схватку в окопе осознаешь только после боя, да и то не сразу. Подумаешь, и не верится, какое действо произошло только что с тобой. Как будто очнулся после сновидения и обрадовался, что живой. И так каждый раз.

   Вот тогда и подумалось, а может прав ротный! Он бывалый воин и знает, какой ценой дается победа.

   А я пока начинающий и каждый бой для меня наука, как переходный учебный класс - чем дальше, тем больше узнаешь.

  Я не берусь обсуждать состояние солдата при отступлении. В Белоруссии, в Польше и в Германии нашей роте отступать не приходилось. Задержки были, неудачи тоже, порой топтались на месте из- за неприступной обороны и обходили с флангов, но никогда не отступали ни на шаг.

   Надо иметь в виду, что немец в Белоруссии был не тот, что рвался к Москве в сорок первом, или в начальный период Сталинградской битвы. После Москвы, Сталинграда, Курской дуги и Минского котла его дух был сломлен, он не вперед смотрел, а по сторонам, боясь сталинградско- минского повтора.

   Немцы на нашем участке знали, что перед ними Сталинградская дивизия и их пыл к сопротивлению иссякал. Это мы ощущали и по сопротивлению, и по признанию пленных. Держались они только благодаря жесткой военной дисциплины. Пропаганда не действовала, они сами убедились, что Москвы им больше не видать и войска вермахта повсеместно катятся назад. А это на войне очень важный фактор.

   Мы имели моральное превосходство над немцами и в том, что ОН был захватчиком, а Я освободителем. Я на своей земле, а ОН на чужой, Я на своем огороде, ОН на чужом, Я в своей избе, ОН в чужой. Представьте себя сейчас на его месте, и вы почувствуете разницу огромного размера. У нас разные понятия о целях войны, у нас стремлений стало больше, чем у них.

   У нас остались позади Сталинград и Курская дуга, они же довольствовались только видом на Москву, да и то видели в бинокль Кремлевский кукиш.

А что сейчас виделось в перспективе? Победный салют у нас и Гитлер капут и всего третьего рейха у них.

Все это витало над головами солдат уже сейчас в западной части Белоруссии по обе стороны барьера. Каждый воин понимал, что живет не в сказке, а в реальном мире, где каждый день события меняются одно за другим, в лучшую сторону для одних и в худшую для других. А громкое: «Ура!» каждый раз приближало развязку.

   Одна надежда оставалась у немецкого солдата - русский Иван дойдет до границы и угомонится. Но пока и до границы далеко, и до угомона не близко. Надо гнать и бить врага, пока он огрызается.

   У меня в бою было превосходство над немецким солдатом. Помимо вышесказанного у меня тоже был автомат, и даже трофейный парабеллум. Он заменял автомат, когда в нем кончались патроны.

   И много значила физическая подготовка. Меня учил ОСОАВИАХИМ еще в школьные годы быстро бегать, выше прыгать, крутиться на турнике, поднимать гири, бросать в очерченный круг макет гранаты, долго держаться на воде, спускаться с гор на лыжах - сдавал все жесткие нормы на значки БГТО и ГТО. Все это помогало мне воевать, может потому, и уцелел, опережая немца нажать на спусковой крючок автомата. Других объяснений у меня нет.

Приходилось проводить и ночные атаки, когда условия местности не позволяли выходить из укрытия днем. Это страшнее, чем в светлое время суток, осветительные ракеты не всегда давали полную ясность о позициях противника. Да и контроль за ходом атаки не удавался. Ночью всегда делалось на авось, а однажды вообще попали под обстрел своей артиллерии.

   Но немцы боялись ночных боев больше, чем мы. Они вообще избегали их.

   В тот вечер ротный вернулся из штаба полка поздно и принес новую топографическую карту. Развернул ее, и мне сразу бросилось в глаза жирная синяя полоса, разрезающая всю карту с севера на юг. Екнуло мое сердце - опять река!

-                      Какая? - спрашиваю.

-                      Неман, - спокойно ответил ротный.

-                      Как Неман? Да мы его...

-                      То было, когда Неман протекал на север. Потом он сделал зигзаг и повернул на юг. Так что не другой, а тот самый.

    Примерно такова была моя реакция на вторичный подход к Неману.

    Ротный созвал командиров взводов и дал задание с утра всем составом идти к саперам и помогать резать бревна для плотов.

    Весь день ушел на подготовку плавсредств, а к сумеркам всем составом подтаскивали бревна к реке и саперы стали связывать их канатами и проволокой. Все сохраняли тишину, топорами не стучали.

    Стою я у реки, вдоль берега стена высоких сосен, вода темная, а на той стороне сплошная темнота.

   Вся рота разместилась на плотах широким фронтом и по тихой команде, передаваемой по цепочке, оторвалась от берега. Все пулеметы в боевой готовности, разговоры в полголоса. Гребли, как и первый раз, саперными лопатами. Была ли авиационная обработка того берега - не помню, но артподготовки не было - это точно. Видно было решено форсировать Неман на нашем участке втихаря.

   Жуткая ночная тишина. Разговоры прекратились, каждый тревожно вслушивался в ночную темень. Слышен только всплеск воды от саперных лопаток. Впереди темная стена, там тоже густой лес вдоль берега. Ни ракет, ни стрельбы. Ждут нас немцы или нет?

    А время идет, плоты плывут, бойцы молча гребут, пулеметчики лежат, готовые по сигналу мгновенно нажать на гашетку.

   Плоты подошли дружно, и бойцы стали спрыгивать на берег. Громкое: «Ура!» разбудило тишину, взвилась осветительная ракета и вскоре застрочили пулеметы с огневых точек. Туда полетели гранаты, и огонь стих. Рота углубилась в лес и, не встречая сопротивления, остановилась. Сколько-то бойцов погибло при высадке, сколько-то было ранено, но в целом форсирование удалось с малыми потерями.

   Какую-то особую роль при переправе парторг не сыграл, если не считать, что он также бросал гранаты при высадке и среди первых бежал в лес вдогонку убегающим немцам.

   Я не ставил перед собой задачу, будучи парторгом стрелковой роты, последовательно, в хронологическом порядке описывать ситуации, происходившие со мной на пути к победе. Это слишком объемно даже в коротком изложении. Я скупо останавливаюсь на основных видах препятствий на нашем пути, и как я учился быть и стал пехотинцем в жестокой Отечественной войне.

    Мы вернемся сюда на этот сухопутный участок земли и продолжим путь на запад, а сейчас сделаем гигантский шаг и ступим на берег следующей реки на пути нашей роты. Эта река называлась ... Неман.

   Удивлены? Я больше был удивлен, когда узнал об этом. И вся рота была в недоумении. Сглаживалось это недоумение надеждой, как и в прошлые два раза, на удачное форсирование, но надежда эта рухнула даже при подходе к берегу.

   Тогда, помнится, долго шли по лесной дороге. Дозорные доложили, что впереди деревня на широкой поляне. Рота остановилась. Командиры с биноклями вышли вперед и на выходе из леса стали всматриваться в окна, двери, чердаки домов. Ни людей, ни собак, ни кошек. Даже кур не видно. Значит, люди ушли в лес или их угнали.

    Пока думали, как прочесать деревню, через которую надо проходить, из некоторых окон посыпались пулеметные очереди. Ротному пробило руку, взводному прострелило ухо, но все они попрятались за деревья и уползли к роте. Здесь решили послать в обход два взвода и ударить немцам в спину. Немецкий заслон пытался уйти из деревни, но при отходе был уничтожен.

    Задержка в пути существенно отразилась на переправе через Неман. Мы опоздали к раннему утру, когда плоты были спущены на воду, и по берегу велся артиллерийский огонь. Внезапность пропала вместе с темнотой. Мы даже не спали и ели на ходу, все равно не успели.

    Роту остановили на выходе из леса. Ротный с перевязанной рукой бегал вдоль уставших рядов, разъяснял сигналы, бодрил людей, объяснял, что каждому отделению выделен свой плот и грести надо, не отставая от правофлангового плота.

    Звучит сигнал к броску на берег и посадку на плоты. Я бегу, озираюсь по сторонам и вижу бегущих ровной полосой солдат, шумя небрежно положенными котелками в вещмешках. Люди, боясь попасть под снаряд, спешили, прыгали на плот и без команды отчаливали от берега.

   Я с разбегу прыгнул на отведенный для меня плот и присев на колено, принялся, как и все бойцы, грести саперной лопаткой. Мне хотелось поскорее отплыть от берега, потому что по нему все еще били пушки. С разницей в секунды все плоты уже плыли по воде. Слышались какие-то команды, стоящий во весь рост ротный на соседнем плоту махал руками и что-то кому-то показывал. А стало уже совсем светло, и четче обозначился покрытый лесом противоположный берег.

Неожиданно с нашей стороны загремела артиллерия и на том берегу стали видны сплошные вспышки разрывов. Вдохновленные поддержкой, гребцы усилили натиск на лопатки. А я даже испугался, а вдруг мы сами при выходе на берег попадем под снаряды своих пушек, как однажды уже случилось. Но тут эхом отозвался гром пушек с другой стороны и на наши ряды плотов посыпались снаряды и мины.

   Мы на плоту настолько растерялись, что невольно перестали грести, не понимая, кто же бьет по плотам — свои или чужие. Эхом отдается с той стороны, или там перевели обстрел берега на плоты.

   Я растерялся еще и потому, что впервые попал в такой переплет. Не то, что приказывать, я сам стал повторять то, что делали люди рядом - спасаться, чтоб не утонуть.

   Взрывы поднимали воду фонтаном, плоты перевертывались, люди, сброшенные в воду, вполне осознавали, что помощи ждать неоткуда. А пушки гремели с обеих сторон, заглушая взрывы на воде и крики тонувших.

   Тут бы и конец пришел нашей роте, если бы кто-то не дал двойной осветительной ракетой сигнал отбоя. Я увидел, как весь ряд передних плотов стал поворачиваться назад. С трудом повернулся и наш плот. Но тут же рядом разорвался снаряд, и огромная волна подняла на дыбы одну сторону плота и бойцы интуитивно все бросились на вершину и мертвой хваткой вцепились, кто за край, кто друг за друга. Плот лег на воду, и никого не смыло.

Здесь уместно сказать, что саперы по всем сторонам над площадкой плота делали оградку по одному бревну, она-то и не давала смыть бойцов в воду, к тому же создавала упор для ног при маневрировании. Уроки войны приспосабливали саперов совершенствовать плавсредства.

    А вода в реке кипела и пенилась... Пересказать такое невозможно.

    А трагедия продолжалась.

   Повторный случай с плотом произошел спустя пару минут, когда от взрыва плот даже в воздух приподняло. Волна опять накренила плот, и все гребцы сдвинулись к краю. И опять уцепились друг за друга и никому не дали скатиться в реку. Меня также мотало, как и всех, я тоже за кого-то держался, и за меня не стеснялись держаться руки бойцов.

    Армада плотов не стояла на месте, их уносило течением вниз. И хоть снаряды преследовали нас, солдаты кто как мог, стремились к своему берегу: кто держался за край плота и бил ногами по воде, чтоб не утонуть, кто на оторванном от плота бревне, кто вплавь.

    Эта катастрофа для нас кончилась тем, что на большой полосе берега причалила часть плотов, и доплыло, как попало большинство ротного состава. Люди боялись утонуть, и все силы бросили на свое спасение. Все остальное унесло вниз по воде или поглотил Неман.

   На берегу не оказалось командира второго взвода. Говорили тогда, что на его плоту разорвался снаряд, плот рассыпался, и всех сбросило в воду. Ушло на дно и почти все тяжелое стрелковое оружие - пулеметы и противотанковые ружья. Кое-кто из бойцов вернулся на берег даже без винтовок. По Уставу их должны были судить, но почему-то не тронули.

    И все-таки и на этот раз нам повезло. Отчалив от берега минут на пять раньше - всего на пять минут, мы доплыли бы до середины реки и тогда вряд ли бы кто из нас смог вернуться обратно. Немцы и тут поторопились открыть по нашим плотам артиллерийско-минометный огонь.

   Насквозь промокшие бойцы группировались в кучки, не зная, что делать. Постепенно на берегу появились командиры, строились по взводам и уходили в лес. Там на кострах пообсохли, пообедали и колонной двинулись снова к Неману и без хлопот перешли его по зыбкому мосту.

   Мне думалось тогда, что вот тут бойцы сумели пораньше подойти к рубежу переправы и ночью форсировать Неман, а мы опоздали и потерпели крах.

   И только через много лет, когда я стал читать шести томное издание Истории Великой Отечественной войны, на страницах 188 и 189 четвертого тома увидел такие строки:

   «...При форсировании Немана 14 июля в районе Луны исключительную стойкость и мужество проявили бойцы второго стрелкового батальона 433 стрелкового полка 64-ой стрелковой дивизии 49-ой армии...».

    И далее описывается, как это происходило всего около сорока километра от Гродно. Вот тут и прояснилось в моей голове вся эта картина с форсированием Немана в третий раз. Нас выставили на приманку, чтобы немцы стянули огневые средства на наш участок, оголив тем самым основное направление переправы. Это как в кинофильме «Батальоны просят огня», когда стрелковый полк был брошен на растерзание, чтобы прорвать оборону в другом месте.

Прочитал эти строки, и у меня почти все восстановилось в памяти.

   Не вдаваясь в подробности, скажу, что до конца войны кроме белорусских рек, мне пришлось форсировать с великими трудностями и опасностями Вислу в разгаре ее оттепели, три раза польскую Варту и Одер. И я понял, что преодоление рек с боями - это целая наука. Добраться до берега, сойти на него под огнем пулеметов, удержать плацдарм способны только обученные морские пехотинцы, а просто стрелковой роте или батальону это все равно, что идти на крепость со штыком.

   Не потому ли перед летним наступлением 1944 года Ставка Верховного командования приняла решение - всем, кто сумеет форсировать Днепр и удержать занятый плацдарм на том берегу присваивать звания Героев Советского Союза. Многие бойцы и командиры, включая и нашего командира 64-й стрелковой дивизии генерала Шкрылева, получили это высокое звание.

   Уместно сказать, что форсирование больших и малых рек в годы войны поглотило уйму людей, попавших в категорию без вести пропавших. Это тоже одна из нераскрытых тайн войны.

   Однако вернемся на сухопутье. Надо было занять большую железнодорожную станцию с разъездами и тупиками в долине за деревней. Поручили это второму взводу, куда послали и меня. Остальные должны были отсечь резервы врага.

   Опуская подробности, как мы ночью зашли на огороды, как занимали деревню на горке, чудом оставшуюся не сожженной, как широким фронтом пошли с горы в атаку и как вели бой за станцию. Начну с того, что помощником командира взвода был старший сержант Чавадзе, которого по его просьбе все звали Чавой.

    Это был высокий энергичный грузин родом из Гори, того самого городка, где родился Сталин. И когда мне приходилось бывать во втором взводе, я любил слушать рассказы Чавы о родине Сталина. Словом, привязался я к Чаве, да и тот всегда был рад видеть меня.                                                                                   

    Когда захватили станцию и саперы обследовали: ее, Чава привел меня в дежурное помещение и попросил никуда не уходить, даже приставил ко мне бойца в качестве охранника на всякий случай, а сам убежал расставлять посты.

    Вернулся Чава в дежурку с корзиной яиц, разыскал на кухне сковородку, усадил меня за стол, очень проворно все подготовил и, смахивая пот с лица, проговорил:

-                     Все! Закуска есть, дело за бутылкой! Станцию обмыть полагается, иначе других не взять - и поставил на стол бутылку.

-                     Откуда? - не выдержал я.

-                     Я тебя парторг, как в Грузии угощу. Не часто нам немцы яйца оставляют целехонькими, обычно кожура, да куриные перышки.

Чава поставил на стол кипящую сковородку, похлопал в ладоши и начал разливать содержимое бутылки по кружкам, приговаривая:

-                     В честь взятия станции. Такая удача не каждый день бывает. Завтра все газеты об этой станции оповестят, весь народ прочитает. Давай, парторг, чтоб до конца войны дойти. Только вот что, выпьешь - не дыши, запей из фляжки, а уж потом выдохни и закусывай.

-                     Это что, грузинский обычай такой?

-                     Обычай, только делай как я - и медленно осушил железную кружку. Потом с шумом выдохнул и стал., не спеша, запивать водой. Я последовал за ним.

    А теперь признаюсь, - заговорил он. - Это не спирт, а очищенный денатурат. Не бойся, не отравимся, я в нем толк знаю.

   Я моментально отрезвел, но не подал виду, что испугался. И яичница с пылу-жару показалась мне травой. Но когда Чава предложил мне повторить, я отказался.

    ...Это был, пожалуй, Единственный случай на войне, когда я позволил себе расслабиться и перешагнуть порог дозволенности. Я считал солдата безупречным, -выдержанным существом, свято исполняющего Устав армейской жизни - что может солдат, и что ему не положено.

Тем более я, как представитель партии, боялся шагу шагнуть в сторону от указанного партией курса. Я не искал удовольствий, пока был в армейской форме, даже забыл о них, считая, что они не для меня.

     Иногда приходилось видеть, занимая не сожженную деревню или хутор, как бабушка выходила из дома с кринкой молока или с чугунком горячей картошки и угощала освободителей. Мне тоже очень хотелось попробовать домашнее, но не помню, когда мне что-то доставалось. Я не мог идти в кучу или протянуть руку, когда другие рвались к угощению. Мне тоже хотелось, как и всем, но я каждый раз уступал бойцам, боясь, как бы не подумали плохо о парторге.

И мундира парторга я не запачкал. Он чистеньким оставался до конца войны. Моя совесть перед партией и армией чиста.

    На войне пехоте без атак не обходиться. По дорогам Белоруссии им счета нет. Там, где немцы держат оборону, без атаки они не уйдут. Особенно там, где для них выгодная позиция. И каждая атака у меня оставляла резаную рану на сердце. Не верилось, что выходил из боя живым. Смерть в атаке всегда рядом. Атаки шли одна за другой, и сейчас в голове все перемешалось.

     Но кроме рубежей обороны с окопами и траншеями немцы использовали еще и тактику заслонов. Эти заслоны они ставили почти при каждом отступлении. О них в печати не пишут, но эти заслоны очень сдерживали наше наступление вперед.

    Выбирают они удачное место на нашем пути - высотку, овраг, берег у болота, опушку леса, оставляют здесь по два-три человека с пулеметами и мотоциклом. Они окапываются, маскируются и ждут нашего появления.

    Ротные дозоры обнаруживают их, рота останавливается и решается вопрос, как и какими силами, этот заслон убрать. На это уходит время, которое немцы используют для постепенного и организованного отхода: уничтожают все, что горит, ломается и разрушается.

    А заслон или берется в плен, или уничтожается, а иногда успевает скрыться на мотоцикле, догоняя своих.

    Было несколько случаев на нашем пути, когда немцы оставляли в заслоне власовцев.

   Помнится, как на железнодорожной насыпи окопался такой заслон и при появлении наших дозорных открыли стрельбу и тут же высунули на палке белую    тряпку. А потом вышли с поднятыми руками и закричали в разнобой:

-                     Мы стреляли вверх! Мы сдаемся!

     Подвели их к ротному, и я стал свидетелем примерно такого диалога:

-                     Есть еще заслоны поблизости?

-                     Есть вон там и там. Но они тоже сдадутся.

-                     Откуда вам известно?

-                     Мы договорились.

-                     Вас много на этом участке?

-                     Много, но у нас два выбора: плен или смерть от СС.

-                     Откуда вы знаете, что мы вас не расстреляем?

-                     Знаем, слухам верим. В Сибирь на каторгу и все.

     Много хуже по сравнению с заслоном, когда наткнешься на засаду. Здесь сосредоточено больше живой силы и огневых средств, даже с применением танков. Засаду устраивали в лесу, в деревне, в овраге, где непременно должны были пройти наши войска.

    Их, этих засад, тоже было не мало на нашем пути, но расскажу об одной, самой последней и самой страшной на территории Белоруссии...

   Рота, пройдя в брод через речку, еле-еле дотянула по песчаному подъему до березовой рощи и остановилась на привал. Надо было узнать, что за бугром, до которого по чистому полю с полкилометра.

   Добровольцев не оказалось, все размотали обмотки, разулись, разделись, чтоб обсушиться. Ротный взглянул на меня, и я понял, что это приказ. Взял с собой паренька и вдоль невысокой насыпи с обеих сторон поползли к бугру.

   Немного оставалось, как услышали резкий рев танкового мотора позади. Я обернулся и увидел, как из сарая вышел танк и сходу стал стрелять по роще. Одновременно с другой стороны рощи подошел еще один танк. Я замер, понимая, что рота гибнет. Даже убежать из рощи не успеет.

    Ушли танки тогда, когда израсходовали все снаряды.

    Не дойдя до бугра мы возвратились. Перед нами открылась страшная картина - трупы, покрытые скошенными березками. Глазами поискали признаки жизни у лежащих. Нашли командира роты с разбитой головой, наткнулись на раненного взводного лейтенанта Данилова, перевязали ему голову, руки, подняли его, вместе нашли еще четверых или пятерых, перевязали, но идти никто не мог. Да и куда идти?

    Неожиданно появился комбат с группой бойцов. Потом прибыла повозка или две, и увезли нас во вторую роту. Что стало с остальными - не знаю. Здесь, в погубленной роще, остался убитым мой первый ротный командир. А белорусская роща оказалась для нас последним рубежом на подступах к Восточной Пруссии.

Второго я хоронил в Польше. Там, в маленьком городке наша рота проходила колонной, впереди которой ехали на конях рядом ротный и комбат. Вдруг из чердака двухэтажного дома прозвучали один за другим два выстрела и оба командира замертво свалились с коней. Дом обыскали, а снайперов не нашли.

   Третий мой ротный подорвался на мине, когда бежал по берлинской набережной канала. Кроме них наша- рота потеряла убитыми и раненными на -разных участках 12 командиров взводов, в том числе и лейтенанта Данилова, который каждый раз исполнял обязанности командира роты.

   Очень скоро наш батальон повернули назад. Поступил приказ направить всю дивизию пешим порядком в польский город Люблин. Там первую роту сформировали вновь.

    Отсюда она с боями прошла всю Польшу, где погиб второй ротный командир, форсировала Одер, вступила на территорию Германии южнее Франкфурта. Здесь, после девятидневных беспрерывных боев, окружив две немецкие армии южнее Берлина, нашу дивизию в составе 38-го стрелкового корпуса направили в столицу немецкого рейха на помощь штурмующей рейхстаг 3-ей Ударной армии.

   И здесь уже совсем другие условия войны, городские, а не полевые, где без фаустпатрона не сделаешь ни шагу. Пробивались сквозь стены зданий, где по настоянию ротного командира Мочалова парторгу всегда предназначалось идти впереди вместе с ним.

   Тут в Берлине и закончилась моя фронтовая дорога. Вечером 30 апреля винтовочная пуля из подвала дома врезалась в мою грудь и свалила на тротуар.

   По статистике из каждых 100 фронтовиков 1923 года рождения домой вернулось только трое, да и те пробитые пулями да минными осколками. Я, к примеру, дважды контужен, дважды ранен, лежал в трех заграничных госпиталях (Берлин, Фюрстенвальде и Лодзи). Спасибо советской медицине, которая сумела не только вырвать меня из цепких лап смерти, но и поставила на ноги, дала возможность проработать до пенсии и дожить до седых волос.

    Перед партией и армией моя совесть чиста, чего не могу сказать о партии и армии передо мной.

    Перед офицерами, сержантами и солдатами роты я не потерял достоинства парторга, не прятался за спины бойцов, а всегда был в первых рядах, показывая пример коммуниста и в боях, и на отдыхе, и в дороге. Да иначе и быть не могло, я всегда ощущал на себе взгляды людей, чувствовал за собой ответственность как представителя партии в роте. Это чувство представителя партии я берег пуще всего, боясь, как бы случайно его не замарать.

   Не знаю, были ли такие чувства ответственности у парторгов батальона и полка, у офицеров политотдела дивизии. Я их видел всего один раз за всю войну: они «воевали» сидя в домах, да в глубоких погребах, имея при себе ординарцев для обслуживания и личной охраны. И передвигались не на своих двоих.

    Я лично знаю одного ныне живущего полковника, и видел его фотографию в газете. Он был комсоргом дивизии в звании лейтенанта, который всю битву на Курской дуге безвылазно просидел в блиндаже под трехслойным накатом. И ждал, когда наши двинутся вперед. А на фотографии обе стороны груди увешаны медалями, да орденами.

    Пишу эти строки для размышления перед тем, как перейти к моим дальнейшим откровениям.

    После войны, когда отгремели фанфары победы, на моей груди было две медали - «За оборону Сталинграда» и «За отвагу». Вот и вся моя заслуга, оцененная партией и армией за пребывание на переднем крае от Волги до Шпрее лицом к лицу с врагом, где каждый метр земли приходилось брать с боями...

    После излечения в госпитале меня, как и многих других раненных, направили в оздоровительный батальон, а оттуда в строевую запасную часть. В сентябре 1945 года сюда приехал комендант из Берлина и нас, человек 15, выбрал для охраны Силезского вокзала. Там выстроили нас и стали распределять по сменам. Справа стоял тоже сержант с двумя орденами и рядом боевых медалей. Слева рядовой тоже с рядом медалей. Оказалось, что один командовал орудийным расчетом, другой был связным штаба полка. Мне было стыдно стоять в ряду с награжденными. Позже я снял свою пару медалей и больше не одевал, идя на патрулирование.

    Почти никто из моих сослуживцев даже не был ранен, а попал в запасной полк после расформирования частей.

   Меня замполит подробно расспрашивал о наградах, когда ставил на партийный учет. Тогда только год прошел, как у меня в сентябре 1944 года был самый разгар боевых Действий, в памяти все сохранилось до мелочей.

   От ротного писаря я узнал, что между ним и командиром были разговоры о моем награждении. Оказывается, у ротного командира не было права представлять к награде своего парторга. Такое право было у парторга батальона, парторга полка и политотдела дивизии. Парторги рот, батальонов, полков были, как бы прикомандированы партией к воинским подразделениям и частям на период ведения военных действий.

   Ротный же мог временно в боевой обстановке назначить парторга командиром отделения и даже командиром взвода. Он мог написать рапорт комбату о несоответствии парторга своему назначению и просить замену. Мог просить и о награждении, но просил или нет - до меня не доходило. Парторга батальона я видел всего один раз в глубоком погребе при направлении в роту.

   Насколько мне известно, наградами занимались на отдыхе, в дни передышки, при уходе в резерв, но никогда при наступлении. А я, как прибыл в роту, не знал передышки, все время в боях и преследованиях. Это одно. Другое - я никогда не видел в роте никого с наградами. Это в кино показывают бой с наградами на груди. На самом деле никогда такого не было. А если кто и имел медаль, то прятал ее в кармане. Я только один раз видел командира-дивизии при вступлении в Берлин с одной- звездой Героя. Не принято было показывать свою удаль через награды.

    И еще. О наградах думать или разговаривать с ротными не приходилось даже тогда, когда они приглашали отведать вместе офицерский паек. Каждый раз, идя в бой, витают мысли в голове, что может быть это последний бой. О каких наградах может человек думать, когда он знает, что не сейчас так через час, что не сегодня так завтра его убьют. Тут не о медалях думаешь, а как уберечься от пуль и осколков.

    А в Люблине, где рота формировалась вновь, вызвали меня в штаб полка и вручили первую и, оказалось, последнюю боевую медаль. Я не знаю, за какую отвагу меня поощрили, я никакой отваги не совершал, разве что чудом остался в живых при танковой засаде. Я просто исполнял свой воинский долг, как и все бойцы и командиры роты - ходил в атаку, бросал в траншеи ручные гранаты, стрелял из автомата, расчищал себе дорогу вперед. Может, и была здесь отвага, но не только моя, а вместе со всеми.

    А кто писал наградной лист и что писали - я не знаю. Вот и вся моя заслуга на большой войне. Зато удостоверение к медали подписал сам Горкин.

   А впереди было четыре полных месяца очень напряженных и исключительно опасных боев от восточных до западных границ Польши, восточной части Германии и в Берлине вплоть до тяжелого пулевого ранения. Но за этот путь награды меня миновали, хоть пришлось с глазу на глаз сходиться с танком, вышибать из амбразуры засевшего пулеметчика, выбивать с насыпи зенитные орудия, прорываться сквозь окопавшиеся в лесу засады, сдерживать напор пробивавшийся на запад из Франкфурта гарнизон, брать в плен группу старших, офицеров, пробираться по трупам на мосту через канал сквозь ливень пулеметных очередей.

   Эти и другие факты ротный писарь описывал в донесениях и отправлял в штаб первого батальона 451-ого стрелкового полка. В архивах должны быть донесения о боевом пути первой роты.

   В последний день апреля, когда уже реяло победное знамя над рейхстагом, меня уже в роте не было. А я уверен, что если бы оставался в роте, награду я бы получил. Но, увы! Такому сбыться было не суждено. Судьба и тут не опоздала, а позаботилась свалить меня с ног, убрать с дороги, чтобы я и на этот раз боевую награду не получил.

   Да что там боевая награда! Медаль «За взятие Берлина», которую в те дни получил весь личный состав дивизии, мне вручили аж через ... 20 лет! Да и то пришлось изрядно похлопотать.

   После демобилизации я, уже из Казани, дважды писал в наградной отдел министерства обороны, но ответа не подил. И только когда началась подготовка к 20-тилетию Победы, я не выдержал и пошел в райвоенкомат. Дежурный офицер выслушал меня, что-то записал, а через два месяца пришла домой повестка. Тогда-то военком и вручил мне медаль «За взятие Берлина» и к моему удивлению даже «За освобождение Варшавы». Через 20 лет!

   А если говорить вообще о наградах в армии, то можно безошибочно сказать, что пехоту наградами не баловали. Зачем пехотинцу давать медаль и тем более орден, если он и недели не проживет, лучше дать эту награду приехавшему в штаб дивизии артисту.

    Такое мнение разошлось в народе и даже в творчестве больших поэтов такое оно нашло отражение. Вот строки у Расула Гамзатова:

Не на маневрах я, а на войне,

Где нет ни отпусков, ни увольнений.

Я рядовой, а рядовому мне

Наград досталось меньше, чем ранений.

   Вспоминается публикация в газете «Правда» за 14 декабря 1994 года, где один журналист рассказывает, как однажды маршал Василевский прибыл в артбригаду и на построении людей увидел одного солдата без наград на груди. Подошел, спросил почему, а тот прямо ответил: был в пехоте, ранят - в госпиталь отправят, оттуда опять в пехоту и опять ранят. Так пять раз,

    Маршал велел адъютанту принести орден Красного Знамени, приколол его на грудь солдату и отдал ему воинскую честь.

    На моем пути не встретился такой маршал. Наверно подобные ему генералы и офицеры были, только не в нашем батальоне и не в нашем полку.

    Зато были примеры другого рода.

    Вспоминается случай, когда меня ранней весной 1943 года в оттепель в валенках отправил начальник штаба дивизиона в штаб полка за приказом. В штабе сказали, что приказ на подписи у командира, жившего в отдельном доме. Вышел на крыльцо дома сытый, в начищенных кирзовых сапогах ординарец с двумя серебристыми медалями на груди. А я в промокших валенках. Ординарец небрежно вскинул на меня взгляд и велел подождать.

   Вы считаете, что я что-то неладное подумал об этом ординарце? Нет! Тогда я был настолько наивен, что в моих глазах он стал героем, может быть заслонившим собой своего командира, или вытащивший его с поля боя. Я верил в честность командиров, у меня и в мыслях не возникло, что тут могла быть какая-то афера.

   Я не забуду и случай из газеты «Правда», когда за десять дней до конца войны один генерал наградил своего слугу орденами Славы всех трех степеней. Знаю так же, как спешно писались через три дня наградные листы на него. При этом второпях перепутали город, где он «совершал подвиг», назвав город Магдебургом на западном берегу Эльбы, который был занят американцами еще в начале 1945 года. Я с возмущением написал в «Правду» письмо, на которое пришел оправдательный ответ, но поправку в газете не дали. Возможно, подумали, что не все внимательно читают и знают, когда и кто занял Магдебург.

   Есть у Константина Симонова стихотворение, строки которого далеко не каждый «фронтовик» понимает и осознает всю глубину их содержания. Вот они:

«.. .Она такой вдавила след

И столько наземь положила,

Что двадцать? лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы...»

   Вникните в них, они написаны поэтом не для рифмы. На самом деле так - не-ве-ри-ть-ся! Вышел из каждой атаки, боя, бомбежки, обстрела из разнокалиберных пушек и минометов и самому себе удивляешься, что живой остался. А пройти от Сталинграда до Берлина и чуть ли не везде с боями, это не до Соцгорода добежать. Как я это выдержал, до сих пор ума не приложу. Как будто судьба дорогу показывала, за ручку вела, чтобы бежать тут, а не в шаге слева или справа. И вот что сейчас подумалось, прочитав строки Симонова: кто-то даже не поймет их сути. Потому, что не для них они написаны.

   Поймет их летчик, который много раз сходился лоб в лоб с «Мессершмиттом» или летчик много раз летавший на бомбежку, уводя машину из зоны зенитного обстрела; танкист, не раз выходивший из дуэли с «пантерой» или «тигром»; артиллерист противотанковой пушки или прямой наводки; подводник с торпедной установки; разведчик, постоянно ходивший за «языком» или постоянно думавший, что вот-вот схватит его рука гестапо; узник концлагеря; партизан, ходивший до ночам взрывать железные дороги и пускать вражеские вагоны под откос; сапер, рискующий каждую секунду быть подорванным на мине; десантник с воздуха или с корабля. И вся окопная пехота вместе с ее командирами.

   Все они не раз смотрели смерти в лицо, чувствовали ее дыхание, всегда с трудом понимали, как им удавалось выходить победителями из смертельного поединка. И тот, кто сумел выжить сегодня, завтра может вздохнуть последний раз.

    Такие мысли преследовали по пятам каждого истинного фронтовика всю войну.

    Но не поймут строки поэта всякого рода кладовщики и охранники, многочисленная рать денщиков, свившие себе уютные гнездышки у ног генералов и полковников, штабистов и комиссаров.

    Не поймут и ныне живущие среди нас полковники и майоры «доблестно сражавшиеся» с нашим братом в особых отделах, в секретных службах СМЕРШа и заградотрядов. Сейчас они скрывают свою личину, но пехота помнит их беспощадно карающую власть.

    Если снайпер считал своих попавших на мушку фрицев и на своей винтовке делал зарубки; а летчик-истребитель рисовал звездочки на своем фюзеляже за сбитых фашистских стервятников, то эта категория армейских карателей вела секретный счет своим расстрелянным или сосланным в ГУЛАГ жертвам из числа бежавших из плена, освобожденных из фашистских лагерей и мнимых «самострелов».

    Им то на войне жилось вольготнее всех, да орденами их не обделяли. Мне думается, что многие из них сожалеют, что окончилась война.

   Меня могут упрекнуть, что и такие службы нужны были в армии, что их утверждали в Ставке или в Генштабе, и не твоего ума дело, тыкать пальцем на их существование.

    Да, я согласен, я рядовой солдат и не мое дело судить, да рядить, что замышляет власть военная или гражданская - мое дело исполнять и подчиняться. Я же говорю о льготах в армии такого рода службам, которые жрали дополнительные офицерские пайки, пользовались услугами своих личных денщиков, и считают себя победителями. Никто из них из автоматов и пушек не стрелял, а иные из них лезут в первые ряды победителей и кричат, что и они на фронте воевали. Неправда это! Не было их на фронте, они ехали за фронтом и жили в свое полное удовольствие...

Обидно! До слез обидно, что после войны всех сравняли, поставили рядом и окрестили победителями - пехотинца и прокурора, начфина и денщика.

   Когда меня назначили редактором заводской многотиражки, я запросил у начальников БТЗ цехов и отделов списки всех участников войны. Из этих списков я выбирал фронтовиков, ударно трудившихся на своих рабочих местах. В списках были указаны звания, военные специальности, награды и названия фронтов.

   И кого только не было в списках! Начфин, начос (особый отдел), радист штаба армии, охранник штаба командарма, сотрудники интендантской, ветеринарной, химической служб, даже подавальщики учебных пособий в военных училищах. Они твердо знали, что завтра, через месяц, через год и до окончания войны им смерть не страшна, для них война — это всего на всего военная прогулка. Некоторые из них ни разу не видели немецкого самолета, не видели, как взрывается снаряд, а их приравняли к фронтовикам и выдали знаки.

    В списках много было и артиллеристов, один из которых запомнился особо. Фамилия его забылась, но он работал конструктором в ОКСР и весь фронт прошел в тяжелой гвардейской артбригаде РГК (резерв Главного командования). Запомнился тем, что имел шесть орденов и столько же боевых медалей. Он откровенно признался мне, что при каждом прорыве обороны противника сразу награждали половину личного состава бригады, а при следующем прорыве - другую половину. При этом награды чередовали - сегодня медаль, а в следующий раз орден. Он не был офицером, не имел ни одного ранения, находился километров за 20 от линии фронта, питался гвардейским пайком и передвигался, в кузове гусеничного трактора.

    Вот такие вышеназванные и многие неназванные не провоевали, а прошли и проехали всю войну, были на фронте по форме, а не по содержанию. Они слышали войну, а не видели ее. Где уж таким понять, в чем смысл поэзии Симонова.

   А вот еще один разительный пример.

   Попал я однажды в двухместную палату больницы № 9 с Барабановым. Он работал у нас на заводе начальником юридического отдела.

   Когда в разговорах дошло дело до войны, я рассказал ему о своем участии и попросил рассказать о его. Он нехотя был вынужден кое-что рассказать о себе: был майором, служил в штабе дивизии начальником особого отдела.

    То, что он рассказал, поразило меня, но Барабанов просил не распространяться. У нас получился разговор доверительный, и я не могу передать все, что он мне поведал.

   А поведал - уму не постижимо! Сплошной разврат. Военный трибунал. Штрафные роты. Очередность наград - начштаб, начфин, начос, начхим, начпрод, начвет, начохр, интендант, начсвязь, комендант, начполитотдел, кто-то еще и у всех были помощники, их тоже негоже обойти. Да ординарцы, шоферы, повара, охранники...

    По статусу орден давали за что-то конкретное. А тут - сегодня я, завтра ты, послезавтра он по винтовой лестнице, а написать можно было что угодно.

    Такая система в армии началась после того, как право награждать орденами получил командир дивизии. Так и пошло-поехало - кто поближе под рукой тот и герой. Где уж тут думать о пехоте!

    Я не могу утверждать, что эта ржавчина въелась во всю армию. Нет, и еще раз нет! Я пользовался только рассказами свидетелей, да тем, что видел сам.     Поэтому то, что знаю я - это мизер.

    Творилось ли такое в других дивизиях, бригадах и корпусах я, естественно, знать не мог, но надо думать, что не везде нарушали порядок. Хороших командиров и комиссаров было больше, чем плохих, думающих о себе, а не о солдатах.

    А это довлело на состояние боеспособности воинских частей и соединений. Вот только я попал не в ту струю, где прозрачно и чисто. А таких не так уж велико.

    Участников войны на заводе работало не одна тысяча. Только в цехе № 7 их было более ста человек. И очень мало изо всех них числилось пехотинцами, в основном призыва последнего года войны, хотя пехота была основная часть армии, самая массовая из всех видов войск. Миллионы ее солдат не дошли до победы, остались лежать в братских могилах, да на дне многочисленных рек и болот.

    70 лет истекает, как закончилась Отечественная война, а пехота- матушка преследует меня и поныне, и не только по ночам. Она давит грудь, терзает память, вызывает сомнения в истинных свершениях - а было ли то, что было? А была ли вообще такая война? И только мой левый бок без двух ребер опровергает такие сомнения.

    Вскоре после войны я увидел фильм о Сталинграде, прочитал паpy мемуаров и воспоминаний фронтовиков и ... разочаровался. Я не увидел в них фронтовую правду и перестал читать, слушать радио и смотреть фильмы о войне. До меня тогда не доходило, что солдат и артист, изображающий солдата - далеко не одно и то же.

     Может из-за этого разочарования, а всего вернее из-за военной травмы души, я в течение двух первых десятилетий после войны не мог ничего говорить о своем в ней участии. Даже за праздничным столом, когда разговор доходил до войны и меня просили рассказать, я не мог и пару слов вымолвить: к горлу подкатывал комок, язык мертвел и люди, понимая мое состояние, тут же прерывали разговор, поднимая тост.

    Помню и другие подобные случаи.

    Однажды в вечерней школе на урок не пришел учитель. И девчата решили провести час воспоминаний о войне. В классе училась добрая половина фронтовиков. Выступали радист, ракетчик, артиллерист и не просто артиллерист, а РГК - резерва главного командования, один из БАО по подготовке самолетов к вылету.

    Настала очередь моя, а мне стыдно сказать, что я из пехоты, которая котировалась в умах людей как последняя инстанция в армии, как подсобная ее часть.

И в самом деле, кто пополнял пехотные ряды? Деревня. Тот, кто до службы пахал и сеял, кто рулил конскими вожжами, плугом, да бороной, кто не переступал порога средней школы. Вот и посылали его рыть окопы, возиться в земле.

     Городской житель на голову выше деревенского. Он и учится дольше, и работает на машинах и станках, во дворцах и клубах повышает свой интеллект. Вот ему и поручают в армии управлять моторами, да тракторами и прочими механизмами.

    Это было видно из всех видов средств массовой информации, где обращалось внимание главным образом на авиацию, ракетчиков, т.е. на механические виды войск. Прошло то время, когда оружием на войне было копье да стрела. Ведущее место в современной войне заняли механизированные части. У пехоты осталось ружье да голос...

    Но я, подавив стыд, вышел и сразу же поперхнулся: глаза повлажнели, горло сперло, и смог только вымолвить - извините, не могу.

    Подобный случай произошел и когда я работал в газете, на городском семинаре редакторов многотиражек. Там тоже образовался свободный час, и решили провести его в воспоминаниях фронтовиков. Выступил пограничник, военкор фронтовой газеты, а я вышел к трибуне и опять осекся. На семинаре, по работе, отвечал как все, а о войне - ну не получается. Это как на кипятке, когда обжегся, то вырабатывается иммунитет, и каждый раз неосознанно ты сторонишься, избегаешь к нему притронуться.

    Я злился на себя, не хотел быть белой вороной, но ничего с собой сделать не мог, так глубоко был проникнут в душу тревожный осадок от пребывания в пехоте.

    И только когда стали отмечать 20-ти летие Победы, я впервые с трибуны зачитал, именно зачитал свое выступление как участник войны, да и то о том, как закончилась битва на Волге.

    С тех пор стала отходить во мне эта подавленность. Не сразу, но я стал много читать, писать и рассказывать.

    Не зря в народе говорят: время - лучший лекарь.

 

Парторг стрелковой роты Ераполов  К.



Вернуться к списку новостей


Еще новости в разделе:

23.06.2016  Общественная организация "Союза ветеранов группы войск в Германии" по Республике Татарстан

17.04.2015  С Днём рождения обаятельного и по-прежнему молодого ветерана Зою Фокину в традиционной рубрике "Лица Победы" поздравляла Полина Кастрицкая.

10.04.2015   Елена Большакова. Триптих «Осколки войны»







 
Поиск по сайту:
Карта сайта